Краткое содержание.
23. Политика большевиков: кнут и пряник.
24. Участие священномученика еп. Агафангела в церковных распрях и его «чуткость» к намекам. Радостное приветствие вести о свержении Царя. Красный бант на иконе и «внезапное расстройство здоровья».
25. Удобная схема управления Церковью: «чистый» местоблюститель и «продажный» заместитель.

23. Итак, большевикам удалось поначалу сильно ослабить иерархию обновленчеством, но поскольку такая явная фальшивка была, в конце концов, отвергнута церковным народом, то к концу двадцатых чекисты решили сменить тактику. С одной стороны, они усилили репрессии, с тем чтобы арестами и ссылками склонить на свою сторону часть епископов и сформировать ядро лояльных советской власти архиереев. С другой стороны, предложили пряник в виде легализации Церкви. В качестве платы требовалась декларация о лояльности, согласование назначений епископов, осуждение нелояльных власти заграничных епископов и дальнейшая совместная работа – то есть не более того, что имела или хотела иметь от Церкви любая светская власть, от римской и византийской до Временного Российского Правительства.

    Кроме того, большевики всячески поддерживали и провоцировали расколы среди православного епископата, возбуждая в их среде взаимное недоверие и стремление стать во главе церковной иерархии. Первым крупным расколом вслед за обновленческим, организованным с помощью ГПУ, был григорианский раскол, учиненный Григорием (Яцковским). Этот раскол сплотил вокруг Сергия Старогородского всех иерархов и был вскоре успешно преодолен.

24. Второй крупной встряской для высших иерархов, в которой поучаствовала власть, была история с еп. Агафангелом. Будучи одним из кандидатов на местоблюстительство патриаршего престола митр. Агафангел (Преображенский), издал в апреле 1926 г. известное послание к всероссийской пастве о принятии на себя управления церковью. Встретив препятствие со стороны митр. Сергия, еп. Агафангел «развивает кипучую деятельность и переписку с Сергием (Старогородским) и Петром (Полянским) в доказательство правомочности своих притязаний на временное возглавление Церкви; наконец получает в свои руки патриаршую канцелярию и в результате … всего через какие-нибудь два месяца (июнь 1926г.) внезапно обнаруживает у себя «крайне расстроенное здоровье» и «преклонный возраст», явившийся непреодолимым препятствием к выполнению всего того, к чему он не только стремился все это время, но что уже было у него в руках… Он отказывается от всех своих притязаний, все бросает и уезжает в свою епархию – в Ярославль, доживать свои дни» (по материалам «Акты патриарха Тихона»). Совершенно ясно, что ему кто-то все … доходчиво объяснил. А еп. Агафангел всегда отличался понятливостью.

    В свое время этот иерарх, теперь один из самых почитаемых «новомученников», радостно приветствовал свержение монархии и, захлебываясь от счастья, писал: «Пробил час народной свободы. Зажглась заря яркого солнышка …В этот великий час всенародного ликования и торжества, охвативших из края в край необъятную Русь, всех от мала до велика, Временное правительство Богом хранимой Державы Российской обратилось ко всем верным сынам её с горячим призывом сплотиться около него ….».

    Вот еще одно свидетельство об этом ловком царедворце, который прием «внезапного расстройства здоровья» применял в некоторых щекотливых обстоятельствах, и до самой смерти лавировал между сергианами и непоминающими. Княгиня Н.В. Урусовой пишет: «Это было незадолго до возстания в июне 1918 г., …В одном монастыре, за 25 верст от Ярославля была очень чтимая икона Оранской Бошей Матери. Ежегодно ее переносили на некоторое время в Спасский монастырь в г. Ярославль, и желающие принимали ее на дом. Обычно у заставы с хоругвями из Спасскаго монастыря встречал общий крестный ход Ярославский епархиальный apxиepeй, каковым в то время был епископ Агафангел, будущий Московский митрополит. … Епископа нет... Думаю, что-нибудь его задержало... время идет... Уже видна Икона, но что это? Глазам не верю, а зрение абсолютное, не за одну версту вижу вдаль: громадный красный бант спускается концами по всей длине Иконы. Несут монатейные монахи, и у каждаго на левом плече большой красный бант. Народу хоть и порядочно, но во много раз меньше, чем бывало прежде. В голове у меня как молотком застучало: монахи... монатейные монахи... и те защищаются красными бантами, подделываясь к антихристовой силе. Я взяла перваго стоявшего извозчика и сказала: "В Спасский монастырь, к Епископу, и гони лошадь что есть мочи". Призжаю, звоню, отворяет келейник. "Доложите Владыке, что я его хочу видеть". Келейник хорошо знал меня, т.к. Епископ Агафангел довольно часто приезжал к нам провести за чаем вечерок, как говорится. "Владыка нездоровы..." — "Мне все равно, доложите, если он правда болен, я все равно пройду и в спальню к нему". Пошел доложить. Возвращается и говорить смущенно: "Владыка просить Вас..." Вхожу, он сидит, как обычно, одетый на диване, совершенно здоровый. Я быстро захлебывающимся голосом говорю ему о красных бантах, что еще можно успеть послать на лошади кого-нибудь и велеть снять этот символ крови, как назывались красные банты, а он отвечает: "Да, видите, это надо извинить, ведь это из чувства самосохранения делается, а что на Иконе большой бант, так это чтоб Ее не оскорбили и не забросали камнями". Я читала у одного архимандрита, что зло всегда бывает темным, а негодование может быть и светлым. Я пришла в неистовое негодование и, забыв, что передо мной Епископ, высказала ему, что для меня ясно, что это не только грех великий со стороны мантейных монахов, давших Богу последний обет отречения от мирской жизни, но и позор. «И не мне Вас учить, Владыка, что Бог поругаем не бывает и Матерь Божия не может быть оскорблена, а посрамлены будут те, кто бросить в Нее камень". С этими словами я повернулась и быстро ушла домой, не пошла навстречу такому крестному ходу». Все мы можем смалодушничать, ибо без Бога «не можем творити нечесоже». Епископ Агафангел не прославил имя Божие делами исповедничества, и Господь явно не давал ему на это силы. Так стоит ли придумывать то, чего никогда не было, и записывать его в исповедники Российские.

25. Митрополиту Сергию (Старогородскому) опять удалось отстоять свою власть. По-видимому именно в период описанного конфликта еп. Сергия с еп.Агафангелом советскому «обер-прокурору» ГПУ Тучкову удалось наладить удобную схему управления Церковью с помощью устойчивого тандема: спрятанный от глаз остальных епископов и потому «чистый» в их глазах, но при этом полностью подконтрольный Тучкову, новосвященномученик митр. Петр Полянский, как глава Русской Церкви, с одной стороны, и его заместитель митр. Сергий (Старогородский), нехороший и «продажный», но неснимаемый с поста без согласия митр. Петра Полянского, с другой. Последний из-за изоляции якобы не всегда был «в курсе» «шалостей» своего заместителя. Формальных оснований для обвинения самого митрополита Петра в сговоре с властью и его замены у других епископов не было, да и в условиях его изоляции и контроля переписки появиться не могло. Конечно, такая конструкция не могла не устраивать ГПУ, которое к тому же, всегда имела в рукаве про запас и другие варианты, чтобы и еп. Сергий не дремал, а всегда пребывал в готовности доказать лояльность. А для сломленного и несчастного старика епископа Петра (Полянского), страдавшего от болезней, «морального тупика», «бремени гнетущей неизвестности», который «ни на что не претендовал», который испытывал от общения с сотрудниками ГПУ «чувство невыразимого страха и боязни» (цитаты взяты из его писем Тучкову и Менжинскому), для этого практически мирянина или скороспелого архипастыря, еще в 1917 году работавшего обычным царским чиновником, была совершенно непонятна причина такой жестокости со стороны властей. Тем более, что он честно отработал роль и мог рассчитывать на «пенсию». Невыразимо тяжело читать его полные страданий письма, в которых этот придуманный кем-то «герой- исповедник», в совершенном забвении Бога взывает и взывает о пощаде, не видя в таком положении вещей холодного расчета властей.

Выводы.

Различные епископы по-разному, но, так или иначе, участвовали в реализации большевиками их антицерковной программы. При этом все они в глазах современников и потомков выглядели совершенно по-разному, иногда как прямые антиподы. Но при внимательном рассмотрении видно, что на будущее Церкви все их послереволюционные метания и борьба между собой и с обстоятельствами оказали минимальное влияние. Безусловно, их исповедание и дела веры важны для них самих и для их личной судьбы в вечности. Мы же знаем, что все их дела были разрушены десницею Божией, не осталось камня на камне. Ни самих епископов, ни иерархии, ни храмов, ни церковного имущества – ничего не осталось. Перед нами буквальное подобие вавилонского плена. Никакие действия духовенства уже не могли склонить к нему отвернувшийся от них народ. Как в видении крестьянки Андриановой о явлении Державной иконы Божьей Матери – народ вышел вместе с Царицей Небесной в пролом церковной стены, а внутри остались спорящие о пустом иерархи в клобуках и мантиях.