Автор: Игорь Савостин

Давайте обратимся к нашей истории и научимся по плодам, как в подобных обстоятельствах поступали хранившие веру отцы, и какими путями ходили лжепастыри, соблазнявшие малых сих одеждами праведности.

Никоновский раскол. Представим насколько возможно обстановку того времени и умонастроения верующих людей, сильно отличные от нынешних. Еще совсем недавно закончились смутные времена лжецаревичей и засилья ляхов. Многие из участников тех событий: захвата ляхами Москвы, насильного окатоличивания и глумления над православием, когда обезумевшие латиняне выбрасывали на улицы мощи святых угодников Божиих, выкалывали глаза иконам и топтали их, убивали православных на улицах, застроили всю Москву костелами и творили прочие беззакония, - были еще живы. Всенародное покаяние в беззакониях, творимых ради ожидания земного преуспеяния, в предательстве веры православной охватило всех. Тогда увидели, что приняли убийцу царевича и беззаконника Годунова царем, ради его европейской образованности, закрыли глаза на правду в надежде, что убийца научит строить колесницы как в Европе и жить в роскоши и преуспеянии. Тогда Господь по милости Своей через скорби и голод открыл всем глаза на всенародный грех, тогда увидели, что бедствия случились за отступление от Бога, за служение мамоне, через подражание и зависть отступившей от Бога Европе, которая наслаждалась обманчивыми благами мира сего, дарованными ей за отступление и рабский ежедневный и неустанный труд только для тленных благ (впрочем, потому только и успешный, что еще нравы отступников не развратились от отступления настолько, что вражда и войны стали бы уничтожать плоды трудов и стяжания богатств земных). Притом, прозрение наступило не сразу: хотелось сначала лукаво перед Богом оправдаться, свалить вину за бедствия и захват власти на одного только Бориса Годунова, а царевича найти себе по нраву, опять же, европейски образованного. Так лукавым похотениям людей лукавый дух немедля предлагает погибельные средства: сочинилась история о чудесном спасении царевича и явился народу сначала один Лжедмитрий, а затем и другой. Пока, наконец, отбросив лукавство, очистившись в великих бедствиях («превыше бо бысть сие зло Вифлиомского плача от беззаконного детоубийцы Ирода» (1. )) и скорбях, весь народ как один не встал пред Богом в покаянной молитве:

«Московского ж государства бояре, и воеводы и все христолюбивое воинство, утвердившися на степени и свободившеся от всех зол, и врагов веры своея победивше, славословие Богу воздавше о неисповедимом даре Его, и молив всемилостивого Бога, и пречистую Богородицу и всех святых усердно со слезами, да просветит их сердца, еже бы просити, кому приятии скифетр Росийскаго царствия…».

«И как изо всех городов всего Росийскаго царствия власти и всякий ерейский чин соборне, и бояре, и олколничие, и чашники и столники, и дворяне, и всякие служилые, и посадцкие и уездные всяких чинов люди, для государского обиранья, в царствующий град к Москве на совет сьехалися, и всещедрый, в Троицы славимый Бог наш, по умолению пречистыя Своея Богоматери и великих Московских чюдотворцов, не хотя видети всего православного хрестьянства в конечной погибели, а православной истинной хрестьянской вере греческаго закона от латынь и от люторских в богомерзких вер во обруганье, по Своему человеколюбию, послал Свой Святый Дух в серца всех православных хрестьян всего великого Росийскаго царствия, от мала и до велика, не токмо в мужественном возрасте, и до ссущих младенец, единомышленной невозвратныйсовет».

Так состоялась церковная клятва на верность дому Романовых, произнесенная всеми от мала до велика за себя и всех детей до скончания века и все это еще настолько было живо и памятно еще при царе Алексее Михайловиче и патриархе Никоне, настолько возбуждало ревность о Боге, что сторонние свидетели и путешественники, которые оказывались в Российском царстве в те дни приходили в изумление.

Вот как передает свои впечатления заслуживающий безусловного доверия свидетель, сын Антиохийского патриарха Макария архидиакон Павел Алеппский, в своем подробном и тщательном труде, который посвящен описанию его с отцом путешествия в Россию в половине 17 века. Живописуя во всех подробностях начавшуюся ранним утром в воскресение перед мясопустом службу с участием царя и патриарха, Павел Алеппский, пораженный еще ранее знанием всем поголовно народом от мала до велика наизусть всех церковных служб, пишет так:

«После явления Даров, благословения патриархов и окаждения престола патриарх Никон вышел из алтаря и стал на амвоне, окруженный всеми своими диаконами, которые его поддерживали. Наш учитель стал слева внизу, на орлеце, ибо, как мы упомянули, к нему был приставлен один из диаконов, который клал орлец ему под ноги, где бы он ни стоял. Прочие служащие разместились опять по обе стороны. Царь стоял впереди патриаршего места с непокрытой головой, держа правую руку за пазухой, по причине бывшего в тот день сильного холода. Смотри, брат, что случилось теперь! Мы увидели нечто, поразившее изумлением наш ум и понимание. Недостаточно было того, что (служба) затянулась до вечера — диаконы принесли еще патриарху книгу поучений и раскрыли перед ним. Он начал читать поучение на этот день, относящееся ко Второму Пришествию, и не только читал поучение, но и говорил наставления и толковал значение слов его, так что у нас душа разрывалась, пока, по милости Божией, он не кончил. Все стояли в молчании. Затем довершили службу. Войдя в алтарь, владыки сняли облачения, надели мантия и, выйдя, благословили царя и поздравили его с днем мясопуста. Он ушел. Приложившись к мощам святых, находящихся в этой церкви, и к иконе Богородицы, писаной евангелистом Лукой, мы вышли. Наш учитель сел в сани, и мы приехали в свой монастырь вечером. Не успели мы сесть за стол, как ударили к вечерне.

Что скажешь об этих порядках, от которых поседели бы младенцы, о царе, патриархе, вельможах, царевнах и знатных госпожах, кои стоят на ногах в этот день мясопуста с утра до вечера? Кто поверит этому? Они превзошли подвижников в пустынях. Но Творец свидетель, что я говорю правду».

Вот в такой обстановке всеобщей ревности по Бозе начал свои реформы патриарх Никон. Можно спорить о правоте с одной стороны реформаторов или с другой стороны хранителей благочестия отцов по конкретным вопросам реформы, но нельзя не отметить, что происходила она в то время, когда малейшие подозрения в искажении православного учения и повреждения веры, служебных текстов и даже Писания, совершаемом в угоду политических целей и интересов, встретили в изстрадавшимся и покаявшемся народе, к тому же знавшем досконально, в отличие от нашего времени, богослужебные тексты, псалмы, Писание, яростным неприятие и сопротивление. Народ увидел в этом надругательство над верой, сходное с творимым ляхами бесчестием.

Вот как авторитетный церковный историк конца 19 столетия митрополит Макарий описывает в своем труде «Патриарх Никон в деле исправления книг и обрядов» безумства, творимые Никоном:

«Никон, будучи великим ревнителем и до крайности любя греческие обряды, послал своих людей, которые и позабрали иконы нового письма отовсюду, где их ни находили, даже из домов самих знатных сановников, и принесли к Патриарху. Это происходило в прошлое лето (т.е. 1654 г.), в отсутствие Царя, до появления морового поветрия. Никон приказал своим служителям выколоть глаза у собранных новых икон и в таком виде носить их по городу и объявлять царский указ, угрожавший строгим наказанием тем, кто впредь осмелится писать подобные иконы. Москвитяне, весьма приверженные к иконам, как бы они ни были написаны, увидя это, пришли в сильное негодование и говорили, что Патриарх тяжко погрешил. Осыпая его бранью, они делали сходбища, на которых прямо называли его иконоборцем. Когда же, при таком настроении умов, обнаружилась моровая язва и случилось солнечное затмение, то все стали говорить, что это наказание Господне за нечестие Патриарха, ругающегося над святыми иконами. Озлобление на Никона было так велико, что покушались даже убить его...». Как тут было нее вспомнить верующим об обрушившемся на страну голоде в царствование убийцы царевича Дмитрия Бориса Годунова?

А если к этому добавить многочисленные «оплошности» исправителей богослужебных книг, осуществленные главным никоновским правщиком Арсением Греком, который, как потом стало всенародно известно из его покаянных признаний насельникам Соловецкого монастыря, трижды сменял веру и отрицался Христа? Да и познания свои в богословии он получил согласно его показаниям на царском суде в иезуитской коллегии в Риме.

Как могли ревнители православия отнестись к таким, например, правкам?

В чине крещения вместо ранее произносимого: «Запрещает ти диаволе, Господь наш Иисус Христос пришедыи в миръ и вселивыися в человецех» после исправления звучало совершенно невозможное: «Запрещает тебе Господь, диаволе, пришедый в миръ и вселивыйся в человецех», словно бы диавол, пришедший в мир, запрещал Господу. Либо такое изменение в том же чине Крещения. Вместо ранее «Вели еси Господи… молимся Тебе, Господи, ниже да снидет с крещающимся дух лукавый» стало звучать (пока без шума в Требнике 1915 г. не было исправлено на старую дониконовскую редакцию) следующее: «… ниже да снидет с крещающимся, молимся Тебе, дух лукавый». Так что неудивительно возмущение верных Христу, восставших против таких правок явных врагов Божиих: «в крещении явно лукавому духу молитца велят». Можно привести еще много примеров подобных искажений в богослужебных книгах, особенно же в Писании и Псалтыри.

Да и сам патриарх вместе со своими сподручными, своим непомерным тщеславием и гордостью, а также сребролюбием, любовью к роскоши и диким и жестоким нравом поражал современников. Вот что пишет Павел Алеппский, присутствовавший вместе со своим отцом патриархом Антиохийским Макарием на обеде у патриарха Никона:

«Он (патриарх Никон) захотел доставить нашему владыке патриарху большое развлечение следующим. Царь посылал вызвать часть племени мученика Христофора, которое состоит под его властью. Имя его Лопани (лопари?). Эти люди едят человечье мясо, а также своих мертвецов. По-турецки их называют ябан адамысы, по-гречески…., а по-арабски унас баррийе уахшийе. Страна их лежит при море-океане, что есть море мрака, в ста пятидесяти верстах за Архангельским портом и в 1650 верстах на восток от Москвы. От них пришло теперь на помощь царю более 17 ООО, а говорят, даже 30 ООО. Этот народ восстал в древности против Александра, как мы узнали от них через переводчиков, — ибо у них особый язык, и с ними есть драгоманы, знающие их язык и русский. У них нет домов, и они вовсе не знают хлеба и не едят его, но питаются только сырой рыбой, дикими, нечистыми животными и собаками, коих они не варят, — так они привыкли. У них нет лошадей, но есть животные, называемые по-гречески *****, что есть олень; он водится у них во множестве. ……Снег и холод не прекращаются в их стране, вследствие чего у них лицо и тело очень белы. Их одежда служит им покрывалом и подстилкой, и другой они не знают во всю свою жизнь, разве только когда она изорвется в куски, они делают другую, и именно из шкуры упомянутых оленей, которая похожа на кожу верблюда и с такой же шерстью. Ее сшивают вдвое, именно коротким мехом внутрь и наружу; штаны для ног и покрывало для головы в виде капюшона пришиваются к платью. Эта одежда защищает их от холода. Что касается их богопочитания, то они, как нам говорили, поклоняются небу. Свои дорожные припасы — мясо диких зверей — они прячут в одежде за спиной. Их наружность пугает зрителя: когда мы взглянули на них, то затрепетали от страха — спаси нас, Боже! Все они малорослы, все как один: не отличишь друг от друга; сутуловаты, короткошеи и приземисты, ибо головы их сидят в плечах. Они все безбороды, — мужчин можно отличить от женщин только по промежности — ибо сильный холод препятствует у них росту волос. …

Возвращаемся. Когда мы сидели за столом, патриарх Никон послал за начальниками этого народа, именно за тысяцкими, коих около тридцати человек. С ними был переводчик, говорящий (на их языке). Когда они вошли, собрание затрепетало при виде их. Они тотчас обнажили головы, то есть отбросили назад свои капюшоны, и поклонились патриарху странным образом, сгибаясь, подобно свиньям, целиком. Патриарх стал расспрашивать их об их образе жизни, о том, как они теперь приехали, и об их богопочитании. Они рассказали ему все; о чем мы сообщили (прибавив), что прибыли из своей страны пешком, а олени везли их арбы. Он спросил их: «Чем вы воюете?» — «Луком и стрелами», — отвечали они. — «Правда ли, — спросил он, — что вы едите человечье мясо?» — Они засмеялись и сказали: «Мы едим своих покойников и собак, так почему же нам не есть людей?» — «Как вы едите человека?» — спросил он. Они отвечали: «Захватив человека, мы отрезаем ему только нос, затем режем его на куски и съедаем». Он сказал им: «У меня здесь есть человек, достойный смерти; я пошлю привести его к вам, чтобы вы его съели». Они начали усиленно просить его, говоря: «Владыка наш! Сколько ни есть у тебя людей, достойных смерти, не беспокойся наказывать их сам за преступление и убивать, но отдай нам их съесть; этим ты окажешь нам большое благодеяние».

Когда приехал сюда митрополит Миры, то за многие гнусные поступки его и его служителей и спутников — оказалось, что его архимандрит, а также его мнимые родственники и диакон курили табак — немедленно всех их сослали в заточение. Только один митрополит избавился, по ходатайству патриарха Пателярия, а диакон был впоследствии переведен в монастырь близ столицы. Патриарх до сих пор был в гневе на него, ибо никакое преступление у него не прощается. Теперь он послал привести его к собачелицым, чтоб они его сьели, но его не нашли, ибо он скрылся».

О жестокости патриаха Никона, который не останавливался лгать когда клялся на Евангелии в присутствии Собора, подтверждает и митрополит Макарий: «В 1663 году Иван Сытин подал челобитную с жалобой на Никона, что тот пытал пыткою его крестьян, а иных перевешал. Никон отвечал государю «Свидетельствуюсь святым Евангелием, что я того дела совсем не ведаю….». Но когда Никона уличили во лжи….». Впрочем, по его же собственному признанию, как на это указывают историки (Н.Каптерев) Никон «собственноручно бил разных виновных лиц, и иногда бил их и в церкви и даже в алтаре. Что особенно характерно, так это то, что такую личную кулачную расправу, и даже в алтаре, Никон считал вполне законною и приличною для патриарха».

Вот такой реформатор, за время своего патриаршества получивший в личное владение до 25 000 крестьянских душ, четыря монастыря, ставший вторым после царя самым богатым человеком в России, стяжавший громадные имущества разорением старых монастырей и пустынь, вытребовавший себе титул «Великий Государь», так что и царя стал со временем считать вторым после себя властителем, жестокий самодур, был лишен патриаршего сана и епископского достоинства Московским Собором 1660 года. Но какой соблазн в Церкви он успел произвести!

Итак, глава Российской Церкви, движимый тщеславной мыслью, внушенной политическими интриганами, преследовавшими свои цели ослабления православия, а именно, иезуитами, побить с помощью Рима и Европы турок и занять константинопольскую патриаршию кафедру, поддерживаемый в своих горделивых мечтаниях политическими расчетами царя Алексея Михайловича, который тоже был не прочь перебраться в Константинополь, затеял реформу в целях максимального сближения с богослужебной практикой и церковными книгами своей будущей, и такой вожделенной ему кафедры главы Вселенской Церкви, вверг церковный корабль в такую бурю, которая привела в конце к страшному и болезненному расколу, который церковь не смогла уврачевать и поныне. Большинство решений об изменении богослужебных текстов и церковной практики и обычаев (как двоеперстное крестосложение) вводились патриархом Никоном самочинно, личными распоряжениями, бе решения церковных Соборов, то есть незаконно. Тогда людей впервые в истории русского государсва массово жгли на кострах, ломали на дыбе, убивали за веру, а по окончании реформы в быт народа вошли «чудеса европейской культуры», театр, итальянское церковное пение, живопись и прочие новинки из Европы. На Соборе 1667 года многие архиереи высказывались за то, что произведенная «правка» лучше бы не проводилась, настолько плохо была сделана, но и назад все возвращать духу не хватило: «столько дров уже наломали»: «Аще уже нам, пастырем, и погибнути за отступление свое, а обратитеся паки невозможно на первое! Вси христиане укорят нас и оплюют, невернии иноземцы посмеются нам вси, живущии в Руси» (проф. Н.Каптерев «Патриарх Никон…»)

Подводя итог сказанному, можно так охарактеризовать состояние Церкви в период никоновской реформы. Наиболее ревностные защитники чистоты Православия, видя и слыша во время богослужения кощунственные, как им казалось (да в некоторых случаях так и было), изменения богослужебных текстов и практики, осуществленные незаконно, без соборного одобрения нечестивым иерархом, прославившимся поруганием икон, избиением до смерти крестьян, непомерной роскошью и самодурством, они открыто и тайно начали противодействовать совершаемым переменам. При этом для всех была памятна история, происшедшая с епископом Коломенским и Каширским Павлом, описанная митрополитом Макарием и частично Павлом Аллепским. Подписывая решения созванного патриархом Никоном Собора 1654 года, он приписал свое особое мнение о несогласии с мнением отцов Собора в части тех изменений, которые касаются земных поклонов при чтении во Великий пост молитвы Ефрема Сирина. «Никон, - пишет митр. Макарий – разразился над несчастным епископом страшною карою: низверг его с кафедры, снял с него мантию, предал его тяжкому телесному наказанию и сослал в заточение, вследствие чего Павел сошел с ума, и никто не видел, как погиб бедный, зверями ли похищен или упал в реку и утонул. Так сказано в определении Собора 1666 года о низвержении Никона». Епископ Черниговский Лазарь Баранович, присутствовавший на этом Соборе в одном из писем также пишет, что низвержение Павла «послужило причиной скоропостижной смерти его от умопомешательства». Раскольнические же писатели – свидетели тех событий (диакон Федор Иванов, протопоп Аввакум) утверждают, что во время мучений, которым подверг его Никон «блаженный епископ начал юродствовать Христа ради», а затем странствовать, однако по приказанию Никона его нашли и убили, а тело сожгли.

Итак, несогласные со скороспелыми реформами, проводимыми Никоном, а также неосмотрительно примкнувшие к ним церковные политиканы, искавшие свою выгоду в смуте, начали подвергаться гонениям. Многих несправедливо отлучали от Церкви, лишали сана без суда и соборных решений. Благочестивые люди, иерархи, пастыри и архипастыри оказались перед страшным выбором: смириться с тем, с чем была несогласна их православная совесть, или объявить происходящее предательством Церкви, Никона – еретиком и раскольником, прекратить всяческое с ним и подчиняющимся ему клиром общение и поминание патриарха на литургии, и заявить о перерождении Церкви перед приходом антихриста в блудницу. Все это настолько напоминает события после 1917 года, что кажется – только замени имена и фамилии, и получишь тождественное сходство событий.

Многие ревнители, зелоты, следуя формальной правде и моральной чистоте, не дожидаясь решения Соборов, а потом и вопреки им (назвав их разбойничьими), отделились от Церкви и ушли в раскол. А некоторые, несправедливо отлученные, не продолжали в сокрушении сердца претерпевать попущенные Богом скорби, ждать и добиваться восстановления правды до смерти, но оскорбленные также вслед за первыми отошли в раскол. Отдаленность событий и суд святых отцов русской Церкви уже вынесен и мы знаем, что противники Никона, отделившиеся от него в нарушение канонов и прежде, чем его неправота была осознана соборно, всей церковью, оказались вне Церкви. Суд Божий над ними, да смилуется над ними милосердный Господь! Но их смерть не помогла торжествовать истине, их кровь была пролита вне Церкви и потому мимо жертвенника, и не могла вопиять к Богу. Боль и мучения, страдания ради, как им казалось благочестия и правды, ради верности преданию и вере отцов, не обратила «заблудших». Ибо это была боль отсеченной руки и вырванного глаза. Ее уже не чувствовало Соборное Тело Церкви. Боль и страдания раскольников воспринимаются православными с жалостью и состраданием, но не способны обратить их к покаянию, потому что это не боль всего Тела Церкви. Любовь к тем, кому слабость духа, незнание и нерешительность не дали вовремя осознать поспешность реформ, их политическую подоплеку, кого страх перед гонениями остановил от решительного противодействия нечестивому властолюбцу, любовь к этим заблудшим и желание им помочь, как болящим членам церковного тела, могла остановить от раскола этих русских зелотов. Но рука посчитала тело безвольным и неспособным к действию и отбросила его, а глаз оторвал себя от «загнивающего» слепца. «Если имею [дар] пророчества, и знаю все тайны, и имею всякое познание и всю веру, так что [могу] и горы переставлять, а не имею любви, - то я ничто» (1Кор.13:2). Действительно, последние времена, ибо знание истины и формальное следование ей не помогло, когда по причине умножения беззакония во многих охладела любовь (Матф. 24:12). Не хватило любви, чтобы остаться с Истиной, и отторжение от тела Церкви ради кажущейся правды, лишило гордецов и того, что имели. Но и оставшимся заживление раны и исцеление, обретение зрения далось временем, и оставило шрамы. «Итак по плодам их узнаете их», - сказал Господь и мы видим, что ветвь, отсеченная от ствола и корня, не плодоносит. Старообрядческий раскол лишился священства и постепенно деградировал до самого смутного представления о православии, пока в последние времена не возобновилось отчасти их общение с Церковью.